/*

«За золотыми крупицами»

*/

white1Сегодня 29 декабря день рождения Майкла Уайта — австралийского психолога, основателя нарративного подхода в психотерапии. Уайт сформулировал идею о том, что проблема находится вне человека, придумал и доказал эффективность нарративных методов работы с различными проблемами. Свой опыт он описал в книгах «Нарративные средства достижения терапевтических целей» и «Карты нарративной практики».

Статья Мэри Сайкс Уайли (Mary Sykes Wiley, Ph.D., гл. ред. журнала The Family Therapy Networker) «За золотыми крупицами» рассказывает о работе Майкла, а для меня она важна тем, что именно с нее началось мое знакомство с нарративным подходом.

Австралийский психотерапевт Майкл Уайт стал всемирно известным не так давно. Он сам говорит, что подобная знаменитость расстраивает его и смущает: «Прилетаешь в очередной город проводить семинар, а организатор семинара встречает тебя в аэропорту и говорит что-нибудь вроде: «Мы нашли для демонстрационной сессии семью с такими проблемами – ни в сказке сказать, ни пером описать! И, кстати, в зале будет около 500 участников-наблюдателей»». Таким образом Уайт, в настоящий момент наиболее яркий представитель терапевтического подхода, получившего название «нарративного», оказывается вброшен в невозможную, невообразимую ситуацию, а зрители, затаив дыхание, ждут терапевтического чуда. Весь этот ажиотаж вокруг его новообретенного статуса Уайта удивляет и раздражает; Майкл утверждает, что в том, что он делает, нет никакого волшебства. «Я всего лишь дотошный и скрупулезный, — говорит он, — и не понимаю, почему люди думают, что лучший способ чему-нибудь у меня научиться – это наблюдать, как я в течение всего лишь одной сессии буду иметь дело с самой сложной ситуацией, которую они для меня специально подыскали».  И добавляет: «Ведь представление о том, что у меня-де есть все ответы, совершенно не соответствует духу этой работы».

За последние десять лет у Майкла Уайта появилось множество последователей по всему миру, как среди опытных пожилых терапевтов, так и среди молодежи. Они уверены, что Уайт может поделиться чем-то очень важным, что жизненно необходимо сейчас  не только психотерапевтическому сообществу, но и специалистам «помогающих профессий» в целом.
Так что же возвело его в ранг «просветленных»?  Уж точно не стиль ведения терапевтических бесед. Сессии Уайта совершенно не похожи на показательные выступления признанных львов клинического перформанса,  которые горделиво входят в центр дисфункциональной семьи и за одну сессию – находчиво и с юмором —  преображают ее в маленькое королевство любви и гармонии. Манера Уайта очень далека от этого. Он ведет интервью размеренно, то и дело возвращаясь к тому, что только что было сказано (некоторым наблюдателям кажется, что беседа движется безумно медленно). Образ терапевта, который транслирует Уайт, — это воплощение уважительной любознательности, заботливости в сочетании с педантичностью, почтительностью, иногда даже церемонностью.  В своих беседах он движется обходными путями, его речь представляет собой эксцентричную смесь непринужденного дружелюбия и политкорректности. Трудно представить себе, что в каком-нибудь учебнике психотерапии могут появиться в качестве примера следующие вопросы: «Знаете ли вы, каким образом вас вовлекли в столь захватившую вас привычку мыслить именно так?», «Политика гетеросексуального доминирования и эйджизма маргинализует ваш способ бытия . Какие умения вы как пара развили в себе, чтобы мочь хранить и оберегать ваши отношения, несмотря на подобную маргинализацию и сложные жизненные ситуации?» [здесь Уайт, очевидно, обращается к пожилой гомосексуальной паре, — прим. перев.], «И каково сейчас Нервной Анорексии, которая пыталась завязывать вам глаза, видеть эти достижения, позитивные изменения в вашей жизни? Как она себя чувствует, когда становится свидетелем этого?»

Во время сессий Уайт сидит, сгорбившись и уткнувшись в свои записи так, что его самого почти не видно. Он практически никогда ничего не утверждает и ни на чем не настаивает, он просто, часто повторяя ответы людей и записывая их, терпеливо задает вопросы, сотни вопросов. Подобно археологу, Уайт просеивает наносы впечатлений и воспоминаний, выбирая из них ничем не выделяющиеся осколки опыта; он ищет малейшие следы смысла, крохотные, драгоценные обломочки борьбы, поражения и победы, раскрывающие жизнь как таковую. И все это время он упорно ведет записи, иногда даже просит рассказчика говорить помедленнее, чтобы тщательно, ничего не упуская, записать все.

В то же время этот терапевтический процесс поражает своего рода «силой сцепления»; Уайт вежливо, но настойчиво вовлекает собеседников в разговор; он отказывается «сбрасывать их с крючка» даже если они много часов (или даже дней) молчат, не реагируют,  неловко пожимают плечами или, как попугаи, повторяют «Не знаю, не знаю»… Уайт не позволяет людям, пришедшим к нему на консультацию, вновь сползти в тоскливую ночь  несчастья. Он попросту отказывается сдаваться.

На одной из сессий, к примеру, родители очень застенчивой и одинокой девочки лет девяти-десяти рассказывают, как они пытаются упросить ее «слезть с ее привычного насеста» у телевизора и пойти погулять с папой. Если девочка  и соглашается, то с исключительной неохотой. Она  и идет рядом с ним очень-очень медленно… Папа говорит, что ему приходится идти гулять второй раз, чтобы прогулка стала для него тем, чем он хотел бы, — физической нагрузкой. Он огорчен и разочарован, он не знает, стоит ли результат затраченных усилий. В этот момент Уайт хочет узнать у самой девочки, что она чувствует. Но каждое слово из нее приходится «вытаскивать клещами». Уайт спрашивает:

— А ты всегда одинаково медленно ходишь, или по-разному медленно? Медленно, как улитка? Или медленно, как черепаха?.. Когда ты идешь гулять с папой, ты ходишь быстрее или медленнее, чем обычно?
После длинной паузы девочка шепчет:
— Наверное, медленнее.
— «Наверное, медленнее», — тут же откликается Уайт. – Значит, у тебя, как у автомобиля, несколько скоростей. Так ты ходишь медленнее потому, что не хочешь с ним гулять? Или как?
Девочка молчит, а потом, наконец, произносит:
— Потому что не хочу.
Уайт игнорирует этот ответ и спрашивает:
— Как бы ты могла помочь папе с его физической нагрузкой? Что для этого надо делать, продолжать ходить с ним гулять или перестать?
Девочка зевает. Опираясь на микроскопическое продвижение, достигнутое чуть раньше в этой же сессии (когда Уайт «вытащил» из нее еле слышное «да» в ответ на утверждение: «Ты ведь хочешь проявлять в жизни больше инициативы, а не просто быть пассажиром»), он спрашивает:
— А что бы ты хотела делать вместе с папой такого, что бы соответствовало этому новому направлению в твоей жизни? (Заметим, что пока никто, кроме Уайта, никакого «нового направления» не видит).
— Гулять, — шепчет девочка.
— То есть, «гулять» соответствует этому новому направлению? – настаивает Уайт.
Чтобы расслышать ответ «Да», надо очень постараться.
— Значит, соответствует, — с энтузиазмом продолжает Уайт. – И как бы ты хотела: чтобы он продолжал пробовать гулять вместе с тобой или чтобы он перестал пробовать?
— М-мм, — слышится в ответ.
— Скажи, как тебе больше нравится, — говорит Уайт. (Это самое требовательное его высказывание).
— Чтобы продолжал, — наконец говорит девочка.
— Это большое достижение, — заявляет Уайт, — потому что она определила для себя, что решение ходить гулять больше соответствует заботе о себе, нежели пренебрежению собой.

К концу следующей сессии девочка вовлечена в беседу гораздо сильнее (хотя то, что она выглядит «умной, яркой, открытой, общительной щебетуньей», замечает только Уайт). Она иногда смотрит на Уайта, застенчиво улыбается, и, к вящей радости родителей, совершенно однозначно, полными предложениями (пусть и коротенькими), отвечает на его вопросы. Родители очень рады тому, что их дочь, вообще практически никогда ни с кем не разговаривавшая, едва ли когда-то сообщавшая о своих предпочтениях, желаниях, интересах, намерениях,  начинает, пусть робко и осторожно, произносить вслух, чего она хочет от жизни.

Некоторым практикующим специалистам может показаться, что работать таким образом – все равно что косить траву, срезая по одной травинке за раз, но мы полагаем, что более подходящая метафора – это промывание песка в давно заброшенном другими старателями золотоносном ручье. Медленно, тщательно, упорно Уайт просеивает песок, терпеливо извлекая из него практически невидимые золотые крупицы – и вот, незаметно и постепенно, ему удается собрать ошеломляющую своими размерами гору драгоценного металла. Очевидно, что репутация Уайта основывается не на бравурности его терапевтического стиля, а на удивительных моментах преображения людей, которых бы большинство терапевтов списало как безнадежных , на том, какие прозрения приходят к людям во время и в результате его работы с ними.

В кабинете Уайта появляется Мэри, молодая женщина, пережившая в детстве жуткое насилие. Ее только что выписали из психиатрической больницы с прогнозом: «летальный исход в ближайшие недели вследствие истощения». У нее анорексия. Мэри галлюцинирует, хочет покончить с собой, практически не может выходить из дома и не может говорить ни с кем, кроме мужа Гарри (который и привез Мэри к Уайту). Во время сессии она сидит на полу в углу кабинета, сжавшись в комочек, и только раскачивается взад и вперед.  «На вопросы она не отвечала, и в течение первых трех сессий я ни разу не видел ее лица», — рассказывает Уайт.

После того, как Мэри  в течение первых сессий никак  не реагирует на мягкие, но настойчивые расспросы Уайта и даже не смотрит на него, он просит Гарри задавать ей вопросы. Но Мэри и после этого продолжает молчать. Уайт предлагает Гарри «предположить и поразмыслить» вслух о том, что Мэри могла бы ответить на эти вопросы.   К концу третьей сессии, когда Уайт задает очередной типичный вопрос: «А как вы думаете, Гарри, что бы Мэри могла рассказать нам о том, как ее вовлекли в такую ненависть к себе?» — Мэри чуть-чуть придвигается к Гарри мужу и что-то шепчет ему на ухо. «В тот момент ненависть к себе  на мгновение отступила и перестала утверждать, что знает «кто такая Мэри на самом деле», — комментирует произошедшее  Уайт, — и с того момента  Мэри стала все больше говорить сама за себя, своим собственным голосом».

Со временем эта невероятно хрупкая женщина завела щеночка: «Как это  чудесно, когда утро начинается с того, что песик лижет твой подбородок. Раньше я была уверена, что настолько преисполнена ненависти, что, находясь рядом со мной, собачка просто умрет». Когда-то Мэри была практически парализована страхом быть отвергнутой, но прошло несколько месяцев, и она организует пикник для себя, мужа и его родственников. Она снова стала общаться со своей матерью и – чудо из чудес! – сама поехала из пригорода в город на поезде, пришла в большой торговый центр, зашла в кофейню, заказала капучино и выпила всю чашку! Когда Уайт спрашивает, что это говорит ей о ее жизни и о том, как она относится к себе, эта женщина, прежде считавшая, что не заслуживает ничего, кроме смерти, говорит тихо, но твердо: «Я бы хотела делать что-то для себя».

В жизни Мэри эти повседневные события – настоящие чудеса, и никто из тех, кто видит эту видеозапись, ни капли в этом не сомневается. Но что же именно сделал Уайт, чтобы произошли подобные изменения? Это продолжает оставаться загадкой. К настоящему моменту уже широко известны те теории и методы, которые собрали Майклу Уайту и его новозеландскому коллеге, Дэвиду Эпстону, учеников и соратников по всему миру. Эти теории и методы явно прослеживаются  в работе с Мэри. Так, благодаря «экстернализующим беседам» Уайт помог Мэри  начать думать о нервной анорексии и прислуживающей ей ненависти к себе как о внешней враждебной силе, а не как о неотъемлемом свойстве ее личности.

— Когда вы пили капучино, — спрашивает Уайт, — кто был сильнее, вы или Анорексия вместе с Ненавистью к себе?
— Я, — говорит Мэри тихо, но с выражением, которое нельзя назвать иначе как гордостью.
Когда анорексия и ненависть к себе больше не являются «внутренними» присущими ей свойствами, Мэри может бороться с ними — и не бороться при этом с самой собой, теперь ей вовсе не обязательно умирать, сопротивляясь им.

Уайт и Эпстон также «собирают улики» (указания на то, что они называют «уникальными эпизодами» в жизни людей) и связанные с ними «контрсюжеты». Это — кажущиеся эфемерными, зачастую забытые события и переживания, которые противоречат доминирующей истории о «ненормальности», «дефективности» и «провале». «Всегда, всегда у человека есть история о борьбе, сопротивлении, протесте», — говорит Уайт. Он  и находит крохотную искорку сопротивления в сердце человека, пойманного в ловушку социально-санкционированных психиатрических диагнозов (например, таких как «нервная анорексия», «шизофрения», «маниакально-депрессивный психоз», «нарушения поведения»). Эти диагнозы как бы поглощают все иные возможные заявления об идентичности человека, о том, кем он является. Уайт открывает очаги сопротивления, моменты храбрости, мужества и независимости, уважения к себе и живости чувств,  выпуская их из-за железной решетки отчаяния и несчастья, навешенных ярлыков и навязанных представлений о патологии.

Даже в истории Мэри о детстве, невообразимо мрачном и полном жестокости, Уайт находит спасительный проблеск другой, нерассказанной истории. «В самые темные и жуткие времена, когда ее насиловали несколько человек, эта девочка убегала в лес, прибегала всегда к одному и тому же дереву… ее рук как раз хватало, чтобы обнять, обхватить ствол… и она слушала, как дерево говорит с ней. Она сумела найти живое существо, которое не обращалось с ней жестоко. Это поразительное, просто фантастическое достижение». Согласно кредо Уайта, эти невероятные мгновения твердости духа и мужества  — и есть намеки на то, что Мэри, пусть она сама этого почти и не помнит, все же хотя бы чуть-чуть не соглашалась с доминирующей историей о насилии и ненависти к себе, возражала против официальных психиатрических ярлыков и остракизма. Уайт заявляет, что когда люди, подобные Мэри, вспоминают крохотные, но спасительные фрагменты прежде забытого опыта и говорят о них, они заново переживают их , преобразуют их из бессмысленных автобиографических аберраций в надежный, ощутимый материал новых историй и новой жизни.

Во всех известных культурах люди осмысляют свои личные истории (что случилось со мной в детстве такого, что продолжает влиять на меня до сих пор; как я познакомилась с мужем; почему я заболела и почему выздоровела) за счет выстраивания их во временную последовательность, где есть начало, середина и (возможно, гипотетический) конец. Терапевтический метод Уайта, по сравнению с другими известными подходами, больше всего ориентирован на работу с историями человека. Психоанализ тоже работает с историями, но совсем с других позиций. Психоаналитики подобны хирургам, которые прорезают свой путь в тело истории человека, стремясь отыскать скрытые опухоли, патологические абсцессы и нарывы в далеком прошлом. Уайт же ищет — и всегда находит! — здоровые ткани, антитела и факторы регенерации. Он утверждает, что жизнь людей не может быть сведена к их диагнозам: диагнозы слишком тесны, они не способны вместить всё богатство человеческих историй, весь спектр возможностей, открывающихся в них.

Также в отличие от других терапевтов, работающих с личной историей клиента, Уайт, с одной стороны, приглашает Историю (с большой буквы) в жизнь людей, с которыми общается, а с другой – помогает им включиться в широкое течение исторического пространства-времени. Терапевт-эриксонианец мог бы сказать, что Уайт «разрывает транс», наведенный на людей могущественными силами истории и культуры, и делает видимыми те невидимые конфигурации повседневного унижения и террора,  конфигурации рутинной тирании и актов насилия, которые составляют существенную часть так называемой «цивилизованной» жизни.

Джон — австралиец, он обучается психотерапии. Он обратился к Уайту, потому что, по словам Уайта, «был таким мужчиной, который никогда не плачет». Джон никогда не умел выражать свои чувства, он чувствовал себя изолированным, оторванным от своей семьи. В детстве Джону внушали (и дома, и в начальной школе), что любое проявление мягкости, нежности  — это слабость, что «настоящие мужчины так себя не ведут», и что за подобным поведением неизбежно последует жестокое наказание и публичное унижение. Уайт задает Джону серию вопросов, одновременно касающихся личного опыта и широкой политики, собирая информацию о его «частном» страдании и о связи этого страдания с «публичными» культурными практиками, принятыми во время его детства и юности – практиками исключительно сексистскими и продвигающими в качестве идеала образ «мачо»,  «крутого парня».

Майкл спрашивает, например: «Как вас вовлекли в этот, ставший привычным способ мышления и поведения (связанный с ощущением собственной неадекватности, недостаточной мужественности и т.п.)? Как вас тренировали и дрессировали, чтобы вы стали испытывать именно эти чувства? Как вам кажется, способствовали ли ритуалы унижения (когда учителя избивали вас палкой на глазах у всех, когда учителя и соученики высмеивали вас за то, что вы не достигаете успехов в спорте и за то, что вы «недостаточно тверды» и уязвимы) вашему отчуждению от вашей собственной жизни? Что эти ритуалы делали с вами? Дисквалифицировали? Убеждали в том, что быть самим собой, таким, какой вы есть, значит, быть недостаточно «хорошим», «успешным»? Мешали вам эти практики признать и исследовать иные способы быть мужчиной, или, наоборот, помогали?»

Прояснив  социальный контекст отчуждения Джона от самого себя в  «доминирующей мужской культуре», Уайт помогает ему признать и начать ценить свою способность сопротивляться этому отчуждению и «возвращать себе» другие истории  жизни. Уайт признает право Джона вернуть себе другие аспекты жизни – возможность быть мягким, нежным, заботливым, добрым, любящим.  Он показывает, что Джону каким-то образом, несмотря на все унижения, удалось сберечь в себе эти возможности и способности. Уайт спрашивает:
— Если бы у вас, когда вы были маленьким, был такой отец, какой вы сейчас, то каково бы это было для вас-маленького?
— Этот маленький мальчик был бы в восторге, — отвечает Джон. – Это бы значило, что у него был бы отец, с которым можно поговорить, отец, проявляющий любовь и заботу, доброту и нежность. Мальчик бы чувствовал, что его принимают таким, какой он есть, и в его жизни было бы больше радости и веселья.
И добавляет:
— Я стараюсь так сейчас вести себя со своими детьми.
Тут и происходит одно из «уайтовских чудесных превращений». Находясь в мечтательном, задумчивом состоянии, вспоминая, каким мальчиком он был и в каком отце он нуждался, Джон думает вслух о своих сыновьях и о том, каким отцом он стремится быть – любящим, теплым, озорным, эмоционально открытым… Уайт задает ему вопрос, что для него происходит прямо сейчас, тут, на сессии. Лицо Джона преображается, и он говорит с изумлением:
— Значит, можно… Можно быть таким. Это нормально, — и в первый раз за всю свою взрослую жизнь мужчина начинает плакать.
— Ух. Фуф. Ух, — повторяет он снова и снова, сморкаясь в платок. – Спасибо, Майкл. Вот это сильно. Вот это мощно. Как-то я все-таки выдержал, значит. Вот это да. Ух.
И это действительно «вот это да!» — видеть, как встречаются две траектории: абстрактное знание о культурном обусловливании — и глубокое, «нутряное» понимание того, что именно это обусловливание значит в собственной жизни человека.

Еще более поразительна способность Уайта прорубать прямой путь сквозь запутанные сложные извивы социальных установок, психиатрической идеологии, индивидуального воспитания и индоктринации,  — всего, что усиливает симптомы у людей, на которых навешен ярлык «хронических психиатрических больных».

Зачастую идентичность этих людей (особенно тех, кому поставлен диагноз «шизофрения») «подпорчена», если использовать выражение Эрвинга Гофмана.  Они, убежден Уайт, «считают, что потерпели блистательный крах в попытках стать «настоящими людьми»», т.е. в стремлении заставить себя думать, чувствовать и действовать в соответствии со стереотипами «нормальности» и «здоровья», принятыми в доминирующей культуре. За это им, и так уже особенно уязвимым по отношению к эмоциональному стрессу в силу разных биологических и/или психологических причин, приходится платить очень высокую цену.

Согласно Уайту, «голоса» слуховых галлюцинаций, преследующие людей, которым поставлен диагноз «шизофрения», внушают им, что они больные, беспомощные, безумные, сумасшедшие отбросы общества; то, что говорят эти «голоса», поразительно похоже на негативные культурные стереотипы. Голоса, которые слышат мужчины, говорят им, что они сопляки и слабаки, в то время как голоса, которые слышат женщины, нападают на их сексуальность, называя их шлюхами и проститутками. И мужчины, и женщины слышат голоса, бесконечно критикующие их за глупость, никчемность, неадекватность и неспособность соответствовать социальным правилам и нормам. Всезнающие, самоуверенные и упрямые, эти бестелесные осуждающие голоса изрекают «истину в последней инстанции» и «приговоры, не подлежащие обжалованию», — повторяя при этом то, что человек мог неоднократно слышать в так называемом «реальном» мире.

Больше всего Уайта удивляет не сам этот странный параллелизм между «внутренними» голосами и «внешними» социальными посланиями, а то, что большинству людей оказывается трудно его усмотреть. В недавнем интервью Уайт сказал: «Хотя нам относительно легко признать, что многое  из того, что мы думаем, во что верим, и многое из того, что мы делаем, формируется под сильным влиянием культуры, по какой-то причине нам гораздо труднее признать, что психотические феномены формируются подобным же образом:  содержание, форма и способ выражения психотических феноменов, таких, например, как слуховые галлюцинации, невзирая на этиологию, также испытывает на себе влияние культуры».

Уайт «деконструирует» ( и для него этот термин имеет особое значение) доминирующие авторитеты, принимая «голоса», которые слышат люди, всерьез и рассматривая их как некие враждебные силы «там, снаружи». Уайт вместе с человеком, обратившимся за помощью, срывает с «голосов» маски и разоблачает их, лживых негодяев; после чего Уайт вместе с этим человеком разрабатывает стратегии, которые помогут подорвать  власть этих голосов. «В чем эти голоса пытаются убедить вас? – спрашивает Уайт. – Что они пытаются заставить вас делать? Понравится ли этим голосам, если у вас будет собственное мнение, если вы будете знать, чего хотите? Или это им не понравится? Голоса приводят вас в замешательство; как вы считаете, чему это способствует? Тому, чтобы вы достигали своих целей в жизни, или тому, чтобы воплощались цели и намерения самих голосов?»

Джейн поставлен диагноз «шизофрения». Недавно она уехала из родительского дома и начала жить самостоятельно. Это произошло после того, как с ней поработал Майкл Уайт. До этого она проживала у родителей, принимала множество лекарств, почти превратилась в «растение». До того, как Джейн познакомилась с Уайтом, ею управляли шесть враждебных «голосов», теперь остался только один, да и тот «ушел в глухую защиту» и не нападает. «Раньше от них никакого житья не было, — вспоминает Джейн. — Они мне не давали вставать с постели, говорили мне, что я урод поганый, что никто меня не любит, что я не заслуживаю общения, веселья и дружбы».

Уайт снабдил Джейн расшифровками их терапевтических сессий (это его обычная практика при работе с теми, кто пережил психотический эпизод и страдает от галлюцинаций), а также другими «терапевтическими документами» и «удостоверениями идентичности» (это своего рода «хартии», отмечающие сильные стороны, особые умения и прогресс, достигнутый к настоящему моменту). Эти документы теперь защищают Джейн от враждебной банды слуховых галлюцинаций. Всякий раз, когда какой-либо из голосов решает «закатить истерику» или как-то иначе напасть на Джейн,  она перечитывает расшифровку сессии. «Мне это помогает видеть, какая я на самом деле… и тот образ, который я вижу в этих записях, гораздо более приятный, чем тот, который мне навязывают голоса… и мне теперь не так страшно… я вижу, что я хороший человек, приятный, привлекательный, независимый… это видно, несмотря ни на что». Когда Джейн перечитывает расшифровки сессий, голоса «просто исчезают», но отнюдь  не безмолвно – при этом они ворчат и ругаются. Так и представляешь себе толпу злобных маленьких троллей, бессильно отступающих перед решительной женщиной, в руках у которой волшебный талисман. Безнадежную, тоскливую историю с заранее известным концом Джейн и Майкл совместно преобразовали в эпическое сказание, полное драматизма, в котором Джейн — не жертва, не «потерпевшая поражение в жизни» пациентка психиатрической больницы, не безумная тетенька, а настоящий герой, сражающийся с опасным противником.

Источник